Пятница, 22.09.2017, 07:34
Клуб Энгельсского военного училища ПВО
Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас, Гость · RSS
Меню сайта
Новые статьи
5-я батарея.
Воспоминания о былом
Генерал Уразов
Генерал-майор юстиции
Жизнь воспитонов
История 322-й учебной группы.
Ода Alma Mater
Полковник Болховитинов
Рассказывает Мацнев
Мини-чат
Друзья сайта
  • Сайт ЭВЗРКУ
  • Сайт ЭВЗРКУ ПВО
  • Сайт ЭВЗРКУ-77
  • Сайт В. И. Елисеева
  • Голос Севастополя
  • ГРТУ ПВО
  • Статистика

    Онлайн всего: 1
    Гостей: 1
    Пользователей: 0
     Жизнь - Родине.






    А тут в сентябре, наверное, штаб ПВО КБФ переводят в Таллин. Но семьи не берут. А я разбежалась, поехала в Ленинград. Купила шикарный чемодан… Иду по двору, смотрю Д.Д. стоит с генералом. Это Зашихин. Очень красивый - бородка, усы. Д.Д. нас знакомит, а он смеется - А мы, как будто- бы и знакомы. Помните, я на машине за вами ехал. А я говорю - А я хотела вам показать язык. - Я так и подумал, потому и уехал. Злые языки сплетничали, что это мой поклонник.

    Переехал штаб В Таллин, и вдруг Д.Д. разрешили вызвать жену (видно, Зашихин). Д.Д. снял квартиру у эстонки «Клейн Анхен», так ее звали в России, а муж был управляющим имением в свое время. У нее два сына и дочь. Старший архитектор, звали Энн (Александр). Рооз - фамилия.  Младший Гарри - кайтселийт, это эстонский фашист, лыжник, имел завод лыжный. Д.Д. боялся меня надолго оставлять в квартире, т.к. дверь смежная от нас вела к хозяевам.
    Жилось там хорошо. Рядом в доме был магазин, хозяин - офицер русский, жена - эстонка. Вообще, как только узнали, что я русская, многие эмигранты хотели поговорить, спросить, как в России, жив ли их дом в Ленинграде. А самое интересное - это белые офицеры, любезные, интеллигентные, не то, что наши со своими малограмотными дурехами. В магазине мясник говорит мне - Вы единственная сами ходите за покупками, а то ваши офицеры ходят с прислугой. А однажды в театре Эстония, где пел Отс, был постыдный случай. В первом ряду сидел «господин» офицер с супругой, она вся в розовом, в воланчиках. И вдруг к ним подошел администратор и что-то сказал - они быстро встали и ушли. Потом я узнала - «дама» была в шикарной ночной рубашке… Относились к нам по-разному, уж очень вели себя «странно». Был такой Ермолаев Василий Петрович и его жена Леля, знакомы мы еще по Ленинграду. Они жили на частной квартире. И мы с ней пошли в магазин, а время уже было перед войной, и из Эстонии в Германию уезжали кто не хотел оставаться в Союзе. И вот мы что-то покупаем, и Леля «ляпнула» - об этом. А рядом стояла старушка моего теперешнего возраста. Резко обернулась к нам и сказала - Вот кому мы оставляем бедную Россию. Так было стыдно. А Леля так и не поняла, что произошло…

    Жилось в Эстонии хорошо, но все другое, не наше… яйца продавались не на десяток, как у нас, а «пара». Всего было много. Много тканей, посуды, даже английские товары. Но было приятно, что крепдешин был лучший наш. Весной Д.Д. перевели в Москву. Я осталась ненадолго, кое-что шила. В Москве Д.Д. поселился в комнате отца своего сослуживца Бородина Александра Алексеевича. И вот в мае или апреле я, оставив свою квартиру в Таллине Ермолаевым, уехала в Москву. В квартиру мы перевезли Лелю с детьми без ведома Ермолаева, а уж тем более без ведома командования. Перевезли вещи и позвонили В.П., чтобы приезжал к Мирошниковым. Ну, он приехал, и, конечно же, сразу сообразил, что к чему… Была буря. Ну, всю вину свалили на меня.

    И вот я в Ленинграде… Несколько дней побыла, кое-что собрала, повидалась с Фанечкой и ребятами и поехала в первопрестольную…
    В Москве поселились в Пименовском переулке рядом с метро Маяковская. Чудная комната в общей квартире, милые соседи «из бывших». У них была большая комната метров 30. Два окна, поделена пополам, и первая половина - столовая, а вторая поделена еще пополам - две спальни. Зинаида Николаевна - мать, дочь (имя не помню) и мальчик лет пяти, чудесный сорванец, остряк вроде Данилки. Вскоре приехала мама, ведь Игорь служил срочную службу под Москвой в Немчиновке по Белорусской дороге. Игорь у нас был мастер на все руки. Мог все сделать и починить - «золотые руки», слесарь от бога, как говорят. И вот в части, где он служил, у командира части что-то испортилось, и Игоря попросили пойти и починить. Пока он делал то да се по дому, пришел командир на обед (фамилия, кажется, Куницкий). Игоря пригласили к столу, разговорились. Игорь сказал, что его зять тоже учился в Севастополе в училище зенитной артиллерии. А Куницкий спросил - А как фамилия? Игорь сказал - Мирошников.  Митрич? - спросил Куницкий. Да - сказал Игорь. Оказывается учились вместе, даже в одной роте. Командир - Десницкий Глеб Сергеевич.
    Игоря часто отпускали к нам. У Д.Д. часто выпадали свободные вечера, гуляли… Я в магазине Военторг заказала себе туфли и кое-что еще, все шло хорошо и не предвещало беды…
    Д.Д. поехал в командировку в Таллин, и, когда возвращался, то в поезде встретился с Алексом - сыном нашей квартирной хозяйки в Таллине. Ему первый раз в жизни профсоюз (он был скульптор и архитектор) дал путевку в Ялту. И вот это было воскресенье, они вышли на станции погулять на стоянке поезда, и вдруг объявляют - Будет передано сообщение - и как гром с ясного неба - Сегодня в 5 часов утра немецкие войска нарушили границу. Бомбили города… Началась война. Алекс растерялся - что мне делать? Ехать или возвращаться? Д.Д. посоветовал вернуться.
    А между тем у нас в Москве приехал Игорь. Я получила свои заказы: туфли, шляпку. И вдруг часов в 10 утра объявили, что будет передано сообщение. Выступил Сталин, сообщили о войне. Да, а до этого позвонили Игорю - Срочно в часть явиться. Он как-то странно медленно одевался, быстро уехал…
    Война началась… Начались воздушные тревоги. Мы, я и соседи, заранее приготовили чемоданчики - документы, первое необходимое, и шли быстро в метро… 
    Первые бомбежки начались не сразу… Мы с Д.Д. пошли погулять, и вдруг завыла сирена - тревога. Все спустились в метро. Мы были на станции Площадь Маяковского, когда начались какие-то звуки и посыпалось с потолка. Д.Д. пошел узнать, что это - это бомбили Москву, верно, прорывались единичные самолеты, и Москва не очень пострадала, но впоследствии это было каждый день. У нас все было наготове. У соседки был грудной ребенок, а она пошла работать. И вот я, придя со всеми в метро, устраивалась в тоннеле прямо на рельсах, сидела на чемодане всю ночь, пока не давали отбой воздушной тревоги. Слышались глухие раскаты над головой, чуть осыпался потолок, было страшно выходить. Я всю ночь качала ребенка на руках, давала поспать маме, ведь она работала.







    Семейная легенда гласит, что у Михаила Павловича был весьма своеобразный характер. Например, он любил в выходной день отправиться на рынок.  Положив в карман пальто толстый бумажник, он втыкал в подкладку кармана булавки так, чтобы рука вниз проходила, а обратно ее нельзя было вытащить. На рынке обязательно какой-нибудь воришка засовывал руку ему в карман , а Михаил Павлович с торжеством вел его в полицейский участок.






    Кстати, папа говорил без акцента, но предпочитал говорить ринок, а также риба, бички. Мог сказать - ненависть, а меня назвать - доня. Еще он говорил: «Я за тобой соскучился». Но интонация у него была абсолютно правильная.

    Мария Михайловна и Дмитрий Тимофеевич познакомились на одном их балов, которые устраивал ее дядя Григорий Павлович Чухнин в своем доме на Адмиральской улице. Там находился особняк, в котором жили командующие Черноморским флотом. Дедушка был недурен  собой, хорошо танцевал, играл на гитаре, и бабушка в него влюбилась. Надеюсь, что он тоже был влюблен. Папа вспоминал, что, когда он бывал в хорошем настроении, то брал в руки гитару и пел: «Я свой век загубил за девицу-красу, за девицу-красу, за дворянскую дочь.» Есть такая русская песня.

    У папы в детстве были время от времени сильные головные боли. Когда начиналась мигрень, он бежал домой. И бабушка Фрося, а, может быть, Стеша начинала леченье. Она не спеша задергивала занавески, и в полумраке укладывала Митю на кровать. Потом брала в руки кухонный нож, усаживалась рядом и начинала прикладывать Мите ко лбу нож крестообразными движениями. При этом она произносила какие-то слова. Прикосновение прохладного лезвия и слова заговора действовали успокаивающе, и Митя постепенно засыпал. Когда он просыпался, головной боли как не бывало.
    Когда папе было лет шесть, они с приятелем отправились погулять на окраину Николаева. Там, в маленьких домиках, окруженных садами, жили матросы, рабочие судостроительных заводов, мастеровые. Был конец лета, и в садах уже зрели яблоки. В одном месте яблоки были уж очень хороши, и, особенно не раздумывая, мальчики решили залезть в сад. И когда они рвали яблоки, то услышали за спиной грозный голос. Оглянувшись, увидели старого матроса в тельняшке. Он был огромного роста и показался им очень страшным. Митиного приятеля он сразу за ухо выставил вон из сада. А Митя остался стоять, как вкопанный. Матрос посмотрел на него внимательно и вдруг спросил: «Ты адмиральский?» Митя этого слова дома не слышал, но на всякий случай сказал: «Да.» Матрос помолчал, потом сказал: «Я тебя знаю. Ты хороший мальчик. Ну, иди. Генералом будешь.» Папа рассказал эту историю Андрюше. И еще он сказал, что вспомнил ее в тот день, когда ему вручили генеральские погоны.
    После революции, когда в Крыму было неспокойно, по улицам Николаева ходили матросские патрули. И вот однажды такой патруль шел по улице, на которой жил Дмитрий Тимофеевич Мирошников с семьей. Матросы поглядывали на окна, и в одном окне, не знаю, на каком этаже, увидели мальчика, играющего с патронами, которые разложены на подоконнике. Бдительные матросы сразу поднялись в квартиру. Объяснений слушать не стали, а решили арестовать отца. Митя стоял не жив, ни мертв. Мария Михайловна бросилась вон и побежала к соседке, своей приятельнице. Эта женщина имела над мужчинами особую власть. Если она с кем-то заговаривала, то мужчина забывал обо всем на свете.  И вот, в тот момент, когда Дмитрия Тимофеевича уже собирались вывести, женщины вошли в дверь. Мария Михайловна, конечно, слова не могла вымолвить. А ее подруга всех «обласкала взором лучистым» и начала говорить со всеми сразу и с каждым в отдельности много, и быстро, и весело. И через минуту все уже стояли, забыв о деле, умильно улыбаясь и не сводя с нее глаз. Так она всех потихоньку и выпроводила.
    Папа в детстве очень сильно заикался. Дело в том, что его отец сильно пил, а в пьяном виде бывал буен. Бил и жену, и мать, и детей, если под руку попадались. Мария Михайловна, когда слышала, что он возвращается нетрезвым, то вынимала детей из постели, ставила их на подоконник и задергивала занавески. Они там стояли, не шелохнувшись, если придется час, а то и дольше, пока скандал не закончится. В результате у Сережи были странности в поведении, а Митя так заикался, что слова не мог вымолвить. Во дворе и на улице его никто не дразнил, потому что он без предупреждения кидался на обидчика и бил, как следует. Но однажды к ним в дом приехала жить новая семья, и мальчик из этой семьи, Митин ровесник, при первой же встрече со смехом сказал: «Заика!» Ну, конечно, тут же получил по полной выкладке, еще и друзья добавили. Кажется, потом все-таки подружились. Позже, когда папа учился в Севастопольском училище с ним занимался гипнотизер, и он практически перестал заикаться. Кстати, там, в Севастополе, с ним произошел забавный случай. Они тогда носили суконные шлемы со звездой и шинели с разговорами и большими отворотами на рукавах. За эти отвороты было удобно закладывать бумаги. Папе было приказано доставить рапорт, который он и засунул за отворот. И вот он встал перед командиром, пытаясь выговорить положенные слова. Тот в конце концов махнул рукой и сказал: «Давайте, что там у вас», и папа радостно засунул руку не за тот обшлаг, поскольку был левшой, и вручил командиру денежную купюру, которая у него там хранилась. Потом, сказав «Виноват!», деньги положил на место, а рапорт достал из-за другого обшлага. Я помню, что папа все же чуть-чуть заикался на согласных «п» и «т». Но это всегда было его милой особенностью. «Дмитрий Дмитриевич говорил с милым для нас всех легким заиканием…», так сказал один из папиных младших сослуживцев. А когда папа был начальником училища в Энгельсе, некоторые из его курсантов, подражая любимому «бате» тоже стали заикаться.

    Когда наступило голодное время, Мария Михайловна ходила в деревню наниматься поденщицей и брала с собой Митю, хотя он и был младшим из братьев. Видимо, тогда ему было лет восемь-десять. Он работал наравне со всеми, и ему тоже платили деньги, а, может быть, расплачивались продуктами. Ходил о основном босиком. И вот однажды пошел по скошенному полю, и так наколол себе ноги о стерню, что не мог больше шагу ступить. Стоит и не знает, что делать. Хорошо, что мимо проходили деревенские девушки и увидели, что паныч не может выбраться. Одна из них вынесла его на руках - она не боялась ходить по скошенному полю. Девушки весело смеялись и все приговаривали, что вот, мол, какие у паныча белые и мягкие ножки.
    Все работники ели за одним столом из одной миски. Народ, конечно, простой, но как вести себя за столом знали. Но был среди них дурачок, а, может быть, притворялся юродивым. Был он не мыт и не чёсан, и ел он очень неопрятно. Вечно у него изо рта что-нибудь падало в миску, и из носа текло туда же. Но никто ему и слова не решался сказать. Митя же долго терпеть не стал, а треснул ему молча по лбу ложкой. Тот как-то сразу подобрался, как будто понял, чего от него хотят, и стал есть как следует.

    Дмитрий Тимофеевич перестал кормить семью. Свои продукты он хранил в шкафчике с замком. Папа научился открывать этот замок проволочкой. Из банки с мукой он брал несколько ложек, потом взбивал проволочкой муку, и казалось, что муку никто не трогал. Отец постоянно проверял, все ли в порядке.
    Мне кажется, что Д.Т. Мирошников был не инженером, а чертежником на судостроительном заводе.
    У Марии Михайловны было трое сыновей, первенец умер.

    По поводу путешествия с целью открытия новых земель: собирались ориентироваться по солнцу и звездам, но небо заволокло тучами, и путешественников стало сносить в открытое море. Кроме всего прочего, не продали ли они баркас, чтобы добраться до дому? Отцу приятеля пришлось ехать в Геническ вызволять свой баркас.







    Помню еще одну историю. Папа плавал очень хорошо. Мог плыть долго, отдыхал на спине. Научился плавать, конечно, рано - они с мальчишками не вылезали из воды с весны до осени. Ныряли с мола кто дальше. Папа нырнул, несколько раз перевернулся в воде и потерял ориентацию, где верх, где низ непонятно. Пометавшись немного, поплыл по наитию. Слава богу, судьба его хранила. Выскочил у самого мола, когда кончился воздух в легких.
    Летом, когда цвела белая акация. Ребята настаивали цветы на воде. Такую душистую воду Митя дарил своей маме, он говорил - матушке. Еще рассказывал, что у матушки было выходное синее платье, и хотел, чтобы Леля сшила себе такое же.
    Их дом в Николаеве стоял покоем. Летом в жаркие ночи люди выносили постели во двор и спали под открытым небом. Часто устраивали общие праздники, собирали стол вскладчину во дворе, молодежь пела, танцевала.

    Мария Михайловна заболела тифом и с трудом выздоровела. Но началась эпидемия «испанки», и с этим она уже не смогла справиться. Возможно, что болезни пришли в обратном порядке. Её похоронили в общей могиле. Папе тогда было двенадцать лет - началась его самостоятельная жизнь. Когда умерли бабушки, стало совсем тяжело. Отец практически отказался кормить детей. Папа часто убегал из дома, ночевал под лодкой на берегу моря. Утром, чтобы согреться, нужно было залезть в воду. Промышлял на рынке. У него была палочка с торчащим гвоздем. Проходя вдоль ряда на рынке, нужно было быстро наколоть на гвоздь яблоко или что придется, чтобы никто не заметил.







    Папа, закончив школу фабрично-заводского ученичества (ФЗУ) или фабрично-заводского обучения (ФЗО), работал слесарем на судостроительном заводе Марти. У него был хороший разряд. В то время пели песню: «Город Николаев, французский завод. Выходит парнишка двадцать первый год». Папа рассказывал, что в школе их учили украинскому языку. Молоденькая учительница распевала с ними украинские песни. В результате, папа, насколько я помню, мог немного объясняться по-украински. Кстати, он очень любил украинский язык и песен украинских знал множество. Пела у нас в семье мама, а папа мог подпевать, в основном, я думаю, под рюмочку. У него был хороший слух и приятный голос. Хотя он считал, что ему как артиллеристу слуха не положено. Считал, что песни украинские гораздо более красивые, чем русские. Терпеть не мог «разухабистых» песен вроде тех, что пела Лидия Русланова. Ненавидел песню «Из-за острова на стрежень», где Разин бросает в воду персидскую княжну. Песня в самом деле отвратительная, непонятно, какой-такой лихостью тут можно восхищаться. Как видно, с русской культурой в вульгарном советском понимании папа был не в ладах. Иногда позволял себе словечки «москали» и «кацапы», если что-то очень не нравилось. Но, вернемся в Николаев. Жил он в семье своего друга Паши Полякова. Этим людям жилось нелегко, однако мальчика приютили в отличие от благородных родственников, которые им не интересовались. Поэтому папа всегда говорил, что не считал их за родственников. Считалось праздником, если Паше и Мите варили одно яйцо на двоих. Половинку можно было положить на конец куска хлеба и смотреть на неё, пока до неё не доберешься, а потом съесть. Теплой одежды почти не было, а зимы в Николаеве холодные. Особым шиком считалось поднять воротник на пиджаке, намотать теплый шарф, засунуть руки в карманы и сделать вид, что тебе не холодно. Папа рассказывал, что, когда замерзал Буг, по льду бегали на коньках до какого-то там населенного пункта купить пива (может быть, квасу?) к вечеринке. Он в то время был влюблен в какую-то девушку, они дружили. У него на руке даже было вытатуировано ее имя, правда я его никогда не видела. Но она вышла замуж за другого, поэтому он уехал в Севастополь поступать в училище со спокойной совестью. Тем более, что думал, что едет поступать в мореходное училище. Наверное, в душе звучал голос крови. Перед самым отъездом из Николаева встретить отца. Папа с друзьями сидели в ресторане, должно быть, праздновали его отъезд, а Дмитрий Тимофеевич со своей женой сидел там же. Папа подошел, они немного поговорили и попрощались. Не знаю, виделись ли они когда-либо еще.

    Дядя Сережа навсегда остался в Николаеве, и, кажется, со своим отцом поддерживал отношения. Работал на заводе. Был женат, но своих детей не имел. Любил лишнего порассуждать прилюдно о дворянских родственниках, а тогда это не приветствовалось. Папа считал, что он был кичливым. Воевал, но в самом начале войны попал в плен. Знаю, что дядя Сережа приезжал к нам в Москву, когда я была еще маленькой, хотя я этого совсем не помню. Он не понравился ни бабушке, ни маме. С папой они общего языка так и не нашли.






    В Севастопольском училище были замечательные першероны, ведь артиллерия была на конной тяге. Эти лошади были очень умные, добродушные животные, но любили и поозорничать. Когда папа чистил першерона, тот обязательно ставил свое копыто ему на ногу и очень осторожно прижимал, при этом косил на него своим лиловым глазом. Ему надо было сказать:«Не балуй!», и тогда он снимал копыто. А копыта у них были с суповую тарелку. Кстати, папа на лыжах ходить не умел, и вместо лыж на «ГТО» сдавал джигитовку.
    Что касается селенья Альма Тамак (поселок "Песчаное"), то не думаю, чтобы курсанты лазили в сады. Просто среди ночи они проносились с гиканьем по улице. Вернувшись, коней ставили в конюшню, а сами - спать. Жители думали, что, может быть, это махновцы, конечно, пожаловались начальнику училища, а ротный по его приказу быстро их выследил. Надо полагать, что получили они за свои художества как следует. Ротного, как мне кажется, звали Десницкий Глеб Сергеевич.








    Продолжение






    Copyright MyCorp © 2017
    КТО НА САЙТЕ
    Форма входа
    Поиск
    Календарь
    «  Сентябрь 2017  »
    ПнВтСрЧтПтСбВс
        123
    45678910
    11121314151617
    18192021222324
    252627282930
    Архив записей
    Сообщества
    Бесплатный конструктор сайтов - uCoz